ФАКТОРЫ НАСИЛЬСТВЕННОГО РЕЛИГИОЗНОГО ЭКСТРЕМИЗМА НА КАВКАЗЕ КАК РЕЗУЛЬТАТ КОНФЛИКТОВ В СИРИИ И ИРАКЕ: СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ, ГРУЗИЯ И АЗЕРБАЙДЖАН

Беннетт Клиффорд

Стажёр в «Кавказском Доме»

 

АННОТАЦИЯ

Религиозная радикализация, и в частности, растущая популярность движения салафитов-джихадистов, является основным фактором динамики безопасности для Кавказского региона в течение последних пятнадцати — двадцати лет. Со времен cопротивления на российском Северном Кавказе во время второй чеченской войны (1999 — 2001), и вплоть до текущих событий в связи с конфликтом в Сирии и увеличением влияния таких групп как Исламское Государство в Ираке и Сирии (ИГИЛ), влияние насильственного религиозного экстремизма в странах Кавказа является очевидным, но движущие им факторы до сих пор не были глубоко осмыслены. Кроме того, стимулы к участию в насильственных экстремистских движениях для отдельно взятых частных лиц из различных областей в пределах Кавказа могут различаться в зависимости от местного, регионального и национального контекста. Из-за различных политических, социальных и экономических условий как между странами Кавказа, так и внутри них, характер радикализации может значительно отличаться от одной области к другой.

В данной статье представлен краткий анализ динамики насильственного религиозного экстремизма в трех областях Кавказа: в российских республиках Северного Кавказа, в Грузии и в Азербайджане. В центре внимания статьи находятся факторы, которые возникли в последние годы, в частности конфликт в Сирии и в Ираке и возникновение ИГИЛ, и их влияние на ситуацию на Кавказе. В статье предоставлен обзор основных насильственных экстремистских движений в этих областях с помощью анализа двух тенденций: движения иностранных боевиков с Кавказа в Сирию и Ирак с целью присоединения к салафитам-джихадистам, и внутреннего религиозного конфликта между различными мусульманскими общинами в странах Кавказа. В итоге, статья констатирует сходства и различия между факторами и динамикой насильственного религиозного экстремизма в мусульманских общинах на Северном Кавказе, в Грузии и Азербайджане.

ВВЕДЕНИЕ

Определение таких понятий, как «радикализация» и «насильственный экстремизм» является предметом горячих дискуссий в научной литературе, а также в программных документах множества государств и международных организаций.1 Во избежание недоразумений, в данной статье выделено одно экстремистское движение, для которого существует четкое представление о его целях, задачах и тактике. В то время, как понятие «салафизм» относится к международному движению внутри ислама, в котором подчеркивается приверженность к исламской вере в том виде, в каком она практиковалась первыми мусульманами (салаф-аль-салих), и ислам представляется как всеохватывающая система веры, которая управляет личной и общественной жизнью, а также правовой и политической сферами, салафизм-джихадизм, согласно Викторовичу (2006), относится к ветви этого движения, которая «поддерживает использование насилия для учреждения исламских государств».2 Множество международных террористических организаций, в том числе Аль-Каида и ИГИЛ, включены в движение салафитов-джихадистов.3

Распространение салафитского движения, а также салафизма-джихадизма, из других частей мусульманского мира в страны Кавказа произошло путем двустороннего взаимодействия. После распада Советского Союза в начале 1990-х годов, молодые мусульмане с Кавказа получили возможность выезжать за границу (как правило, в Египет или Саудовскую Аравию) для изучения ислама; некоторые из этих студентов, возвращаясь в родные страны, привезли с собой идеологию салафизма.4 Кроме того, в 1990-е годы во время чеченских войн на Кавказ прибыло некоторое количество иностранных боевиков из различных мусульманских стран для того, чтобы оказать помощь повстанческому движению против Российской Федерации на Северном Кавказе. У многих из этих иностранных боевиков были глубокие связи с перспективными международными организациями салафитов-джихадистов, и идеология салафитов-джихадистов была представлена многим людям в регионе.5 По сравнению с имамами других мусульманских конфессий Кавказа, которым зачастую не хватает базовых знаний о принципах ислама из-за отсутствия религиозного образования в советский период, имамы-салафиты, прошедшие обучение в медресе на Среднем Востоке, были восприняты как заслуживающие гораздо большего доверия.6

Необходимо понимать, что не все салафиты обязательно поддерживают насилие как метод достижения исламской системы управления — таким образом, не все из них являются салафитами-джихадистами. Тем не менее, попытки местных органов власти представить всех салафитов (или «ваххабитов», согласно их терминологии) как изначально приверженцев насилия привели к маргинализации политических, но ненасильственных, организаций салафитов на Кавказе.7 Как описывается в последующих разделах, это создает ситуацию, когда мусульмане, которые чувствуют, что они остались за пределами общественно-политической системы, принимают салафитско-джихадистскую идеологию.

СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ

К основным факторам, создающим стимулы для участия в движении салафитов-джихадистов на Северном Кавказе, относятся суровые репрессии государственных служб безопасности ко всем аспектам движения салафитов, коррупция/кумовство и унылые социально-экономические перспективы для молодежи, а также взаимосвязь между правительственными учреждениями и «официальными» религиозными властями.

Эти факторы, существовавшие независимо от гражданских конфликтов в Сирии и Ираке и возникновения ИГИЛ, и создали сети салафитов-джихадистов на Северном Кавказе уже во время второй чеченской войны (1999 — 2001 годы). В 2000-е годы повстанческая джамаат распространилась из Чеченской Республики на другие республики Северного Кавказа (в частности, Дагестан, Ингушетию и Кабардино-Балкарию).8 Под эгидой организации Имарат Кавказ (Кавказский Эмират), насильственные нападения салафитов-джихадистов на территории Северного Кавказа значительно возросли до 2011 года, по совпадению примерно в то же время, когда начался конфликт в Сирии.9 В данный момент Имарат Кавказ в целом прекратил свое существование, и деятельность джихадистов на Северном Кавказе в основном направлена или вдохновляется ИГИЛ или его региональными помощниками.10

Конфликт в Сирии и возникновение ИГИЛ и других групп салафитов-джихадистов, привлекающих иностранных боевиков, вызвали отток салафитов-джихадистов с Северного Кавказа для участия в конфликте на Ближнем Востоке. Несмотря на то, что сложно найти точные и методологически обоснованные вычисления, по оценкам властей, как минимум 1000 человек выехало с российского Северного Кавказа воевать в Сирии и Ираке.11 Более того, существуют данные, свидетельствующие о том, что службы безопасности в республиках Северного Кавказа даже поощряют выезд иностранных боевиков, позволяя им свободно покинуть страну в надежде на то, что они не будут совершать нападений на территории России.12 В то же время, приверженцы движения салафитов, которые остаются на Северном Кавказе, преследуются; часто производятся рейды безопасности на салафитские мечети, салафитские политические партии не могут участвовать в политической жизни республик, и зачастую полиция задерживает и арестовывает людей за участие в незаконных вооруженных формированиях, основываясь исключительно на их одежде и внешнем виде.13

Поскольку ненасильственные и насильственные направления салафизма рассматриваются республиканским правительством как одна категория, молодые люди на Северном Кавказе особенно тянутся к салафизму-джихадизму, единственному направлению движения салафитов, которое способно осуществить значимые политические изменения насильственным путем. Будучи не в состоянии построить собственную карьеру из-за непреодолимой коррупции и кумовства в экономике, доминируемой государством, эти люди обращаются к религиозному консерватизму как средству личностного развития.14 Из мечетей салафитов, которые зачастую загнаны в подполье из-за давления со стороны служб безопасности, вербуются люди в насильственные экстремистские организации, и либо выезжают за границу для участия в конфликтах, либо остаются на Северном Кавказе и осуществляют нападения.

Дополнением к такому положению вещей является сложная сеть взаимоотношений между местными республиканскими правительствами, местными/федеральными службами безопасности и религиозными властями. Республиканские лидеры на Северном Кавказе субсидировали и оказали поддержку так называемым «традиционным» (обычно суфийским) исламским лидерам; наиболее яркими примерами этого являются поддержка Главой Чеченской Республики Рамзаном Кадыровым тариката Кадирия (суфийского братства) и Управление Мусульман Дагестана, которое со времени его создания находится под контролем этнически аварских суфийских мусульман.15 Государственные религиозные учреждения полностью контролируют религиозные учебные заведения, кадровое обеспечение мечетей, а также заработные платы для религиозных служащих, и приверженцы салафизма остаются без возможностей религиозного образования и без места в политике.16 Таким образом, они обращаются к насилию в отношении республиканских правительств, служб безопасности и суфийских учреждений, чтобы продемонстрировать свое недовольство существующим положением.

ГРУЗИЯ

Основные факторы, создающие стимулы для участия в движении салафитов-джихадистов в Грузии, включают в себя препятствия в политической и социально-экономической интеграции мусульманских общин в Грузии, отсутствие автономных мусульманских политических институтов, а также межрелигиозный конфликт между мусульманами и православными христианами.

В отличие от Северного Кавказа и Азербайджана, где большинство населения исповедует ислам, мусульмане Грузии являются членами группы религиозных меньшинств (около 10,7 % от общей численности населения).17 Кроме того, мусульманские общины Грузии представляют собой различные этнические группы (в их числе азербайджанцы, этнические грузины, кистинцы и аварцы) и религиозные конфессии (суннитский/ханафитский мазхаб, суфийский, шиитский и салафитский).18 В то же время, более 80 процентов населения отождествляет себя с православным христианством, и православное христианство является доминирующей политической силой в политической жизни Грузии, особенно в регионах страны. Мусульманские поселения, как правило, компактны, но они расположены в непосредственной близости от деревень, населенных христианами.19

Идеология салафитов-джихадистов прибыла в мусульманские общины Грузии в середине 2000-х годов и стала особенно популярной в Панкисской долине и в поселениях Аджарского региона, населенных этнически грузинскими мусульманами.20 С начала сирийского конфликта в 2011 году, от 50 до 200 граждан Грузии отправились в зону конфликта для того, чтобы воевать на стороне групп салафитов-джихадистов; около 30 из их числа были убиты в действии.21 Грузинские иностранные боевики в рядах салафитов-джихадистов являются выходцами из нескольких различных мусульманских общин Грузии; в то время, как большинство из них — кистинцы из Панкисской долины, некоторые боевики прибыли из «эко-мигрантских» деревень, населенных этнически грузинскими мусульманами, а также из этнически азербайджанских общин.22

Помимо экономических проблем (безработица, бедность, отсутствие инфраструктуры), которые широко распространены во всех сельских районах Грузии, мусульманские общины сталкиваются с дополнительными социально-политическими трудностями в интеграции. Мусульманское меньшинство в Грузии не представлено пропорционально ни в правительстве, ни даже в учреждениях, которые непосредственно отвечают за управление делами, связанными с религиозными вопросами.23 Из-за изоляции, низкого уровня развития, и в некоторых случаях языкового барьера, в мусульманских общинах появилось вполне здоровое сомнение в том, что участие в политической системе Грузии приведет к позитивным изменениям для их общин.24 В этих условиях, движение салафитов, и, в частности, его джихадистское крыло, которое полностью отвергает политическое участие в пользу насилия, приобрело популярность.

Распространение салафитского ислама создало внутренние противоречия также и в мусульманских общинах Грузии. В то время, как пожилые мусульмане, как правило, придерживаются так называемого «традиционного» ислама (шиитского ислама, суфийского или суннитского ислама в рамках Ханафитского мазхаба), молодые последователи ислама обращаются к салафизму. Между тем, официальные мусульманские власти в Грузии оказывают непосредственную помощь или поддержку этим «традиционным» вариантам ислама для подавления салафизма, что, в свою очередь, создает общее представление о том, что они являются беспристрастными и подчиняются правительственным приоритетам безопасности.25 В то время, как за последние несколько лет в Грузии имело место лишь ограниченное число инцидентов насилия внутри мусульманских общин между отдельными приверженцами салафизма и другими мусульманами, возрастает частота стычек между мусульманами и православными христианами в поликонфессиональных районах Грузии (особенно в Аджаре, Гурии и Самцхе-Джавахети), и движение салафитов-джихадистов только подливает масла в огонь.26

АЗЕРБАЙДЖАН

К основным факторам, создающим стимулы для участия в движении салафитов-джихадистов в Азербайджане, следует отнести жестокое обращение правительства Алиева с приверженцами салафизма, этнические и региональные различия, а также негативную реакцию на политику принудительной секуляризации и шиитское большинство.

Мусульмане составляют не менее 95 % населения Азербайджана, и большинство из них — последователи шиитского ислама.27 В то время, как, согласно данным официальной статистики, суннитское меньшинство составляет около 15 % мусульманского населения, некоторые аналитики предполагают, что это число ближе к 40 %.28 Некоторое несоответствие в этих статистических данных вытекает из исторически низкого уровня религиозности и сектантства в Азербайджане: в 2012 году, 82 % участников опроса об исламе в Азербайджане идентифицировали себя как мусульмане без принадлежности к какой-либо определенной школе (суннитской или шиитской).29 В целом, азербайджанское общество и политика стоящего у власти правительства Алиева в значительной степени благоприятствует светскости и секуляризации.30

Тем не менее, в Азербайджане также издавна существует движение салафитов. Салафизм был ввезен в Азербайджан приглашенными учеными еще в 1986 году; примерно в то же время в Баку была основана первая мечеть салафитов.31 Салафизм-джихадизм, однако, в основном связан с азербайджанцами, которые принимали участие в конфликтах на Северном Кавказе. В начале 2000-х годов группа азербайджанских бойцов на Северном Кавказе, так называемые «лесные братья», создала кросс-граничные базы Северного Кавказа в Азербайджане для осуществления атак, в том числе взрыва в мечети Абу-Бакр в Баку в 2008 году.32

По мнению региональных аналитиков, существует высокая корреляция между родными городами азербайджанцев, которые участвовали в конфликтах в Сирии и Ираке после 2011 года, и родными городами лиц, которые воевали на Северном Кавказе во время чеченских войн.33 Конкретные области интенсивной вербовки членов движения салафитов-джихадистов включают в себя города, расположенные вдоль северных границ с Чечней и Дагестаном, и, в частности, районы, населенные этническими меньшинствами (лезгины, аварцы, даргинцы и цахуры), а также пост-индустриальный город Сумгайыт.34 Оценка, составленная в 2016 году выдающимся региональным аналитиком в отношении азербайджанских иностранных боевиков, свидетельствует о том, что около 200 из более, чем 800 азербайджанцев, присоединившихся к конфликту, были убиты в Сирии и Ираке.35

В 1990-е годы правительство Азербайджана было «толерантным» к салафизму, но в результате атаки 11 сентября, и, особенно, взрыва в мечети Абу Бакр, правительство Алиева предприняло попытку полностью закрыть салафитский ислам.36 Эти попытки включают в себя закрытие салафитских мечетей и медресе, отказ в регистрации салафитских политических партий, арест активистов и, в некоторых случаях, даже бритье бороды у мужчин.37 В центре особенного внимания служб безопасности находятся районы, населенные этническими меньшинствами, и территории за пределами столицы, Баку, особенно — северные приграничные районы и город Сумгайыт. 38 Эти меры стали возможными благодаря тесной координации между службами государственной безопасности и официальными религиозными ведомствами, в частности, Государственным комитетом по делам религии (ГКДР). 39 Судя по всему, вместо того, чтобы искоренить движение салафитов, эти компании заставили его уйти в подполье, что привело к дальнейшей радикализации последователей салафизма.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Несмотря на различия в политической, экономической и социальной структуре трех областей, рассмотренных в данной статье, существует несколько основополагающих движущих факторов вербовки в движение салафитов-джихадистов по всему Кавказу. А именно, смешение всех версий салафизма — насильственных и ненасильственных — под одним названием («ваххабиты», «экстремисты» и т.д.), которое привело к ответным защитным мерам движения салафитов, отвергает любое потенциальное осмысленное взаимодействие последователей салафизма с политическими процессами в их родных странах. Правительства стран Кавказа видят все аспекты салафизма как насильственные по своей сути, создавая, таким образом, самоисполняющееся пророчество. В частности, на Северном Кавказе и в Азербайджане, попытки полного подавления движения салафитов заставили его сторонников ступить на более насильственный путь, включая поездки за границу для участия в джихадистских движениях, и даже осуществление атак в своих собственных странах.

Кроме того, попытки всех трех государств контролировать ислам, и, в частности, опыт тесного сотрудничества между органами государственной безопасности и официальными религиозными учреждениями, создают конфликт между сторонниками салафизма и последователями других направлений ислама. Необходимы автономные мусульманские учреждения; в результате вмешательства светского государства в мусульманские религиозные разногласия, на Кавказе была создана парадигма, где «традиционный» ислам автоматически связан с государственными органами. В свою очередь, последователи салафитского ислама вытесняются и полностью исключены из политики, что вызывает их поворот в сторону насилия.

 

————————————————————

СПИСОК ЦИТИРОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Balci, B. (2013). The Syrian crisis: a view from Azerbaijan. Foreign Policy Journal Op-Ed, Carnegie Endowment for International Peace, March 18. http://carnegieendowment.org/2013/03/18/syrian-crisis-view-from-azerbaijan-pub-52295

Campana, Aurélie, and Jean-François Ratelle (2014). A Political Sociology Approach to the Diffusion of Conflict from Chechnya to Dagestan and Ingushetia. Studies in Conflict & Terrorism 37 (2): 115–134.

Cecire, M. (2016). Same sides of different coins: contrasting militant activisms between Georgian fighters in Syria and Ukraine. Caucasus Survey, 4(3), 282-295.

Clifford, B. (2015) “Georgian Foreign Fighters in Syria and Iraq: Factors of Violent Extremism and Recruitment”. Georgian Foundation for Strategic and International Studies Expert Opinion, no. 48. http://gfsis.org/library/view-opinion-paper/48

Goyushov, A. (2012). Islam in Azerbaijan (Historical Background). Caucasus Analytical Digest 44: 2–17. http://www.css.ethz.ch/publications/pdfs/CAD-44-2-4.pdf

Knysh, Alexander. 2007. “Contextualizing the Salafi–Sufi Conflict (from the Northern Caucasus to Hadramawt).” Middle Eastern Studies 43 (4): 503–30.

Lonardo, D. (2016). The Islamic State and the connections to historical networks of Jihadism in Azerbaijan. Caucasus Survey, 4(3), 239-260.

Moore, C., & Tumelty, P. (2009). Assessing unholy alliances in Chechnya: From communism and nationalism to Islamism and Salafism. Journal of Communist Studies and Transition Politics, 25(1), 73-94.

National Statistics Office of Georgia (2016). “2014 General Population Census: Main Results”. April 28 http://geostat.ge/cms/site_images/_files/english/population/Census_release_ENG_2016.pdf

North Caucasus Caucus (2014). Guest Post: Azerbaijani foreign fighters in Syria. Jihadology, January 28. http://jihadology.net/2014/01/28/guest-post-azerbaijani-foreign-fighters-in-syria/

O’Loughlin, J., Holland, E. C., & Witmer, F. D. (2011). The Changing Geography of Violence in Russia’s North Caucasus, 1999-2011: Regional Trends and Local Dynamics in Dagestan, Ingushetia, and Kabardino-Balkaria. Eurasian Geography and Economics, 52(5), 596-630.

Pelkmans, M. (2006). Defending the border: identity, religion, and modernity in the Republic of Georgia. Cornell University Press.

Pew Forum (2009). Mapping the Global Muslim Population, October 2009. http://www.pewforum.org/files/2009/10/Muslimpopulation.pdf

Prasad, C. (2012). Georgia’s Muslim Community: A Self-Fulfilling Prophecy?ECMI Report #58. http://www.ecmi.de/uploads/tx_lfpubdb/Working_Paper_58_En.pdf

Sanikidze, G., & Walker, E. W. (2004). Islam and Islamic practices in Georgia. Berkeley Program in Eurasian and East European Studies.

Schmid, A. P. (2013). Radicalisation, de-radicalisation, counter-radicalisation: A conceptual discussion and literature review. ICCT Research Paper, 97, 22.

The Soufan Group (2015). Foreign Fighters: An Updated Assessment of the Flow of Foreign Fighters into Syria and Iraq. http://soufangroup.com/wp-content/uploads/2015/12/TSG_ForeignFightersUpdate3.pdf

Souleimanov, E., & Ehrmann, M. (2013). The Rise of Militant Salafism in Azerbaijan and Its Regional Implications. Middle East Policy, 20(3), 111-120.

Tolerance and Diversity Institute (2014). Joint Statement on the Facts of Restricting the Rights of Muslim Community in Kobuleti. September 24. http://www.tdi.ge/en/statement/joint-statement-facts-restricting-rights-muslim-community-kobuleti

Valiyev, A. (2005). Azerbaijan: Islam in a post-soviet republic. Middle East Review of International Affairs, 9(4), 1-13.

Weiss, M. (2015). Russia’s Double Game with Islamic Terror. The Daily Beast, August 23. http://www.thedailybeast.com/articles/2015/08/23/russia-s-playing-a-double-game-with-islamic-terror0.html

Wilhelmsen, J. (2009). Islamism in Azerbaijan: how potent?. Studies in Conflict & Terrorism, 32(8), 726-742.

Wiktor-Mach, D. (2009). Competing Islamic traditions in the Caucasus. Caucasian Review of International Affairs, 3(1), 63-69

Wiktorowicz, Q. (2006). Anatomy of the Salafi movement. Studies in Conflict & Terrorism, 29(3), 207-239.

Youngman, M. (2016). Between Caucasus and caliphate: the splintering of the North Caucasus insurgency. Caucasus Survey, 4(3), 194-217.

 

1Schmid, A. P. (2013). Radicalisation, de-radicalisation, counter-radicalisation: A conceptual discussion and literature review. ICCT Research Paper97, 22.

2Wiktorowicz, Q. (2006). Anatomy of the Salafi movement. Studies in Conflict & Terrorism29(3), 225.

3Ibid.

4Например, в Дагестане: Ibragimov, M. R., & Matsuzato, K. (2014). Contextualized violence: politics and terror in Dagestan. Nationalities Papers42(2), 291.

5Knysh, Alexander. 2007. “Contextualizing the Salafi–Sufi Conflict (from the Northern Caucasus to Hadramawt).” Middle Eastern Studies 43 (4): 515-516

6Ibid.

7Wiktor-Mach, D. (2009). Competing islamic traditions in the Caucasus. Caucasian Review of International Affairs3(1), 63-64

8O’Loughlin, J., Holland, E. C., & Witmer, F. D. (2011). The Changing Geography of Violence in Russia’s North Caucasus, 1999-2011: Regional Trends and Local Dynamics in Dagestan, Ingushetia, and Kabardino-Balkaria. Eurasian Geography and Economics52(5), 596-600.

9Ibid.

10Youngman, M. (2016). Between Caucasus and caliphate: the splintering of the North Caucasus insurgency. Caucasus Survey4(3), 194-200.

11The Soufan Group (2015). Foreign Fighters: An Updated Assessment of the Flow of Foreign Fighters into Syria and Iraq. http://soufangroup.com/wp-content/uploads/2015/12/TSG_ForeignFightersUpdate3.pdf

12Weiss, M. (2015). Russia’s Double Game with Islamic Terror. The Daily Beast, August 23. http://www.thedailybeast.com/articles/2015/08/23/russia-s-playing-a-double-game-with-islamic-terror0.html

13Campana, Aurélie, and Jean-François Ratelle. 2014. “A Political Sociology Approach to the Diffusion of Conflict from Chechnya to Dagestan and Ingushetia.” Studies in Conflict & Terrorism 37 (2): 123-125

14Ibid., 124-126

15Moore, C., & Tumelty, P. (2009). Assessing unholy alliances in Chechnya: From communism and nationalism to Islamism and Salafism. Journal of Communist Studies and Transition Politics25(1), 75-80, see also Ibragimov and Matsuzato

16Ibid.

17National Statistics Office of Georgia (2016). “2014 General Population Census: Main Results”. April 28 http://geostat.ge/cms/site_images/_files/english/population/Census_release_ENG_2016.pdf

18Sanikidze, G., & Walker, E. W. (2004). Islam and Islamic practices in Georgia. Berkeley Program in Eurasian and East European Studies.

19Ibid.

20Cecire, M. (2016). Same sides of different coins: contrasting militant activisms between Georgian fighters in Syria and Ukraine. Caucasus Survey, 4(3), 287-288.

21Оценки, основанные на базе данных сообщений об участии и о случаях смерти, составленной автором, и на группе Суфана.

22Clifford, B. (2015) “Georgian Foreign Fighters in Syria and Iraq: Factors of Violent Extremism and Recruitment”. Georgian Foundation for Strategic and International Studies Expert Opinion, no. 48. http://gfsis.org/library/view-opinion-paper/48

23Ibid.

24Prasad, C. (2012). Georgia’s Muslim Community: A Self-Fulfilling Prophecy?. ECMI Report #58 http://www.ecmi.de/uploads/tx_lfpubdb/Working_Paper_58_En.pdf

25Pelkmans, M. (2006). Defending the border: identity, religion, and modernity in the Republic of Georgia. Cornell University Press.

26 Tolerance and Diversity Institute (2014). Joint Statement on the Facts of Restricting the Rights of Muslim Community in Kobuleti. September 24. http://www.tdi.ge/en/statement/joint-statement-facts-restricting-rights-muslim-community-kobuleti

27 Pew Forum (2009). Mapping the Global Muslim Population, October 2009. http://www.pewforum.org/files/2009/10/Muslimpopulation.pdf

28 Balci, B. (2013). The Syrian crisis: a view from Azerbaijan. Foreign Policy Journal Op-Ed, Carnegie Endowment for International Peace, March 18. http://carnegieendowment.org/2013/03/18/syrian-crisis-view-from-azerbaijan-pub-52295

29 Goyushov, A. (2012). Islam in Azerbaijan (Historical Background). Caucasus Analytical Digest 44: 2–3. http://www.css.ethz.ch/publications/pdfs/CAD-44-2-4.pdf

30Valiyev, A. (2005). Azerbaijan: Islam in a post-soviet republic. Middle East Review of International Affairs9(4), 1-2

31Lonardo, D. (2016). The Islamic State and the connections to historical networks of Jihadism in Azerbaijan. Caucasus Survey4(3), 242.

32Ibid., 243-247

33North Caucasus Caucus (2014). Guest Post: Azerbaijani foreign fighters in Syria. Jihadology, January 28. http://jihadology.net/2014/01/28/guest-post-azerbaijani-foreign-fighters-in-syria/

34Ibid.

35Lonardo, 239

36Wilhelmsen, J. (2009). Islamism in Azerbaijan: how potent?. Studies in Conflict & Terrorism32(8), 733.

37Ibid., 733-734

38Souleimanov, E., & Ehrmann, M. (2013). The Rise of Militant Salafism in Azerbaijan and Its Regional Implications. Middle East Policy20(3), 117-120.

39Wilhelmsen, 728-729

Comments

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *